Юрий Григорьевич Балыбердин считает себя счастливым человеком. Попав в оккупацию под Брестом, пройдя несколько фашистских лагерей и гетто, угнанный на работу в Германию, и бывший под угрозой отправки в Дахау – один из «лагерей смерти», он все-таки выжил и вернулся на родину. Сейчас Юрий Балыбердин председатель «Кировского общества несовершеннолетних узников фашизма»
Начало
- «Для меня война началась в 4 утра 22 июня 1941 года в Брест-Литовске, - заученно начинает Юрий Григорьевич. Он не раз в своей жизни рассказывал об этом отрезке своей судьбы, и поэтому некоторые его фразы как будто взяты из художественных книг, но от этого не менее искренни.
– Мне было тогда всего 6 лет, но последующие 4 года своей жизни я запомнил навсегда. Мой отец ушел в партизаны, а мы – я, мама и еще три брата – попали в гетто, в котором пробыли до 1943 года. За это время я много раз видел, как вешали и расстреливали людей… Недалеко от нас, видимо, было еврейское гетто, потому что много раз я видел, как мимо нас проводили евреев – в основном стариков, детей и женщин – для отправки, как говорили, «на работы», а на деле оказалось – в «лагеря смерти»
Гетто
У нас была очень зажиточная семья, поэтому неполные два года мы жили на то, что мама ходила и выменивала фамильные вещи на хлеб. А ещё выживали за счет того, что я, выбиравшись из гетто – маленький везде пролезет – ходил и просил милостыню по городу, рискуя быть застреленным на месте. Все 4 года нашей едой был хлеб, суп из травы и картофельных очисток, вода или чай, настоянный на той же траве.
Партизанский отряд, где находился отец, готовил наш побег из гетто, но не хватило буквально пары дней. Наши соседи, поляки, при очередной облаве немцев, чтобы их не тронули, выдали нас: сказали, что мы семья коммуниста, который сейчас находится среди партизан - и нас тут же забрали.
Лагеря
С весны 1943-го до глубокой осени нас переводили из лагеря в лагерь по всей территории Восточной Европы, как сейчас говорят. Часто мы даже не знали, где находимся – просто очередной фильтрационный лагерь и все. Помню, что постоянно было холодно и сыро. И постоянно хотелось есть…И бесконечные нары вдоль бараков…И то, что нас охраняли не немцы, а поляки и чехи…
Потом нас все-таки отправили в Западную Германию, «на работы». Причем, по правилам, у женщины могло быть не больше двух детей. То есть моей матери предлагалось выбрать, кого из нас троих оставить на смерть. Так как оставшегося ребенка отправили бы в «лагерь смерти». Помогла мамина сестра, которую мы встретили в одном из лагерей – она записала младшего брата на себя.
Германия
В Германии нас выкупила женщина-немка и все оставшееся до победы время мы работали у нее. Мама в поле и по хозяйству, а я извозчиком на …корове, ведь лошадей тогда всех забрали на фронт.
Женщина относилась к нам неплохо, несмотря на то, что у нее сын погиб, воюя с русскими. Но вот дочь у нее была ярая «фашистка». Нас она ненавидела и презирала. С ее подачи мою мать дважды чуть не повесили. Один раз за то, что забыла в хлеву выключить свет.
Освобождение
Освободили нас англичане. Ну а потом и русские вошли в город. Мы оставались в Германии еще до сентября ‘45-го года: я хорошо знал немецкий язык и сам город, и меня наши забрали в комендатуру, как переводчика. Дали должность, сшили форму. Мне было тогда 10 лет. А знания я получил, потому что постоянно шлялся в поисках еды вместе с немецкими детьми. У нас не было никаких разделений на «наш» и «не наш». Мы были просто дети…
Потом, когда нас уже отправляли домой, в Россию, военные из комендатуры упрашивали мою мать оставить меня в Германии, хотели потом определить в Суворовское училище.
Моя мама тогда сказала…(Юрий Григорьевич замолкает и пытается не расплакаться)
«Я его за всю войну сберегла, а уж сейчас тем более не потеряю…(вытирает слезы).
Родина
Вернулись домой. Но не в Брест, а к маме на родину, в Котельнич. А ведь вы знаете, какое отношение тогда было к тем, кто вернулся из плена, из фашистских лагерей и с «работ»: КГБ давит, на работу никуда не берут, родня не больно общается…Да еще к тому же оба моих брата русского языка вообще не знали, говорили только по-немецки. Всем, конечно, тогда тяжело было, но таким, как мы – «возвращенцам», особенно.
Мы полжизни, до самой перестройки скрывали, что мы были в оккупации. Боялись новых репрессий. Я и в партию поэтому не вступил, хотя и очень уговаривали, ведь там нужно было писать всю биографию…
У меня и детство-то закончилось тогда, в шесть лет. Я не знал, что такое игрушки. Я приехал из Германии с сильно пошатнувшимся здоровьем, меня долго наблюдали детские психиатры. Пошел в школу в 10 лет и чувствовал себя намного старше своих одноклассников. Ведь, знаете, я жил с солдатами, а там всякого насмотришься…
Фашизм
Сейчас, когда я вижу намалеванную где-нибудь свастику, у меня внутри все переворачивается! Да если б они, бестолковые, хотя бы часть испытали того, что пережили все мы, то рука бы не поднялась такое рисовать!
Воспоминания
А вообще, я стараюсь об этом не вспоминать. Так жить легче. Моя мама до конца своих дней жила этими воспоминаниями, а я не хочу, даже, несмотря на то, что являюсь председателем кировского общества несовершеннолетних узников фашизма. Просто очень трудно жить, зная, что нечто подобное было возможно на земле.
