Наше все – это не только Александр Сергеевич. Хотя и Александр Сергеевич тоже. И Федор Михайлович, и Лев Николаевич, и Владимир Ильич, и Владимир Владимирович. И даже – отчасти – Иван Иваныч, которого вы, возможно, не знаете, но который точно живет где-то рядом с вами. Национальная культура – то самое «наше все» – это не только великие (и просто популярные, а иногда и совсем неизвестные) литераторы, философы, художники, политики, ученые… Национальная культура – это еще и мы с вами. Наши традиции. Наш быт. Наши привычки. Все то, что способно пережить любые катаклизмы и в любую эпоху найти свое место в сознании гражданина Российской Федерации – или СССР, или Российской Империи, или Киевской Руси – не так уж важно… В конце концов, название страны – это тоже всего лишь часть национальной культуры.
О роли национального фактора в современном мире мы беседуем с Иваном Юдинцевым, заместителем председателя Профессионального объединения по связям с общественностью «РАСО-Поволжье». ПФО является самым многонациональным регионом России, поэтому PR-специалист здесь, считает Юдинцев, обязан быть еще и экспертом в щекотливом «национальном вопросе».
Тонкости перевода
– Иван Васильевич, зачем пиарщику разбираться в тонкостях национальных культур? Может быть, оставить эту сферу этнографам?
– Давайте отталкиваться от желаемого результата. Если мы ставим своей целью формирование массового сознания (которое даст частный результат – отношение к нашей компании или идее, которую мы продвигаем), то должны знать, из чего это массовое сознание складывается – из множества индивидуальных сознаний, у каждого из которых есть собственная картина мира. И когда мы стараемся донести до общества какую-либо идею, нужно учитывать все это разнообразие мировосприятий, поскольку от того, насколько точно наш месседж впишется в картину мира адресата, будет зависеть и то, насколько эффективно он сработает.
Национальная же составляющая является важнейшей в картине мира любого члена общества, поэтому игнорировать ее мы не можем. Более того, мы можем сказать, что национальная культура сама является картиной мира нашей целевой аудитории.
– Что подразумевается под национальной культурой? Насколько я понимаю, принадлежность человека к той или иной культуре определяется не только его национальностью.
– Не только и не столько. Кровь, которая течет в человеке, формирует лишь его генотип, а образ мышления, поведенческие стереотипы зависят от других факторов. В каждом из нас – целый комплекс установок. Он закладывается с детства – языковой средой, обычаями и традициями того общества, в котором мы воспитывались. Как правило, мы не придумываем ничего нового – мы мыслим теми образами и словами, с которыми сталкиваемся в реальности.
Набор стереотипов каждого человека зависит от того, с кем он общается, что видит вокруг себя, на каком языке думает. Последнее особенно важно – часто бывает, что одну мысль невозможно выразить абсолютно одинаково на разных языках. Переводчики знают, что наиболее неправильный из всех возможных вариантов перевода – это буквальный перевод, имеющий целью передать форму текста, но не его смысл. Переводной текст в этом случае мертв, он не способен донести до читателя или слушателя суть оригинала. Но если переводчик стремится не к формальной замене единиц одной лексической системы на единицы другой, а к передаче мысли, которая была бы понята аудиторией, он должен разговаривать (а в идеале – думать) на языке тех, к кому обращается. Не нужно объяснять англичанину, что такое самовар и где находится Тула, и почему с первым не стоит ехать в последнюю. Лучше попросите его not to carry coal to Newcastle (букв. – «не везти уголь в Ньюкасл»).
Можно сказать, что PR-специалисты тоже занимаются переводом, перед нами стоит та же задача, что и перед переводчиками, – говорить на языке целевой аудитории, накладывая нужный месседж на уже существующую картину мира наших адресатов. И если мы обращаемся к носителям русской национальной культуры, мы должны уметь предлагать им такой набор символов и стереотипов, который будет ими понят и, как следствие, принят.
Русский. Это многое объясняет
– Вы упомянули о русской культуре. А есть ли она вообще? Или правильней будет говорить о культуре российской как о сумме культур всех 160 национальностей, населяющих нашу страну?
– Я считаю, что русская – именно русская, а не российская – национальная культура есть. Это культура наших классиков – Пушкина, Толстого, даже Ленин уже стал частью нашей культуры. Мы не просто знаем эти имена, мы мыслим ими – мыслим Пушкиным, Толстым, тем же Лениным. Мы даже говорим Пушкиным – тем языком, который создал Александр Сергеевич.
Но и мы сами – это тоже часть национальной культуры. Наша реальность, наш быт, все те мелочи, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни – все это составляющие нашей картины мира. Мы сами сегодня создаем свою национальную культуру – и в то же время большая ее часть уже создана нашими предками. Каждое поколение – очередной культурный слой, меняющийся со временем: что-то – наносное и ненужное – уйдет, другое – главное и основополагающее – останется на века.
– И в чем оно – наше вечное? Чем мы кардинально отличаемся от других народов? По каким признакам можно опознать русского человека?
– По моему глубокому убеждению, русская национальная культура в равной степени зависит от Пушкина и от холодов. Пушкин дал нам образ мышления, а холода – образ жизни.
Экономисты удивляются: почему россияне так неохотно инвестируют свои сбережения в ценные бумаги, почему не хотят увеличить свои состояния? А ведь все просто. «Лучше синица в руках» – главный принцип жизни русского человека. Мы не хотим иметь много, но потом; мы предпочитаем немного, но сегодня. При этом часть этого «немного» мы обязательно отложим на «черный день», потому что точно знаем (история научила) – этот день обязательно наступит. Подобный образ жизни формирует и определенный набор ценностей, первейшая из которых – взаимопомощь. Видимо, где-то на генном уровне мы осознаем – в одиночку в нашем климате не выжить, нужно держаться друг за друга.
Культура стран, где бананы растут сами и сами же падают с веток, – это культура карнавала. Да, яркая; да, красивая; да, привлекательная – со стороны, на пару дней, в качестве туристической экзотики. Но попробуйте пересадить эту карнавальную культуру на нашу почву – не приживется. Мы сами не позволим ей прижиться. Слишком это «не наше». Наша культура – это культура труда. Мы всегда, на протяжении нескольких столетий, создавали свое благополучие исключительно своими руками.
По этой же причине мы будем отторгать и американскую культуру – культуру потребления. В качестве подтверждения приведу один пример – слоган из рекламного ролика: «Что вы делаете, когда у вас ломается стиральная машина? Вы покупаете новую». Формулировка, понятная и приятная каждому нормальному американцу, в России выглядит маразматично. Стоит ли объяснять, почему?
– Не стоит. У нас каждый знает – любую сломавшуюся вещь можно починить, были бы руки или хорошие знакомые с руками. Лучше объясните: почему, при всем нашем якобы неприятии чуждых нам культур, в последние годы страна явно ориентирована на Запад? Пока что мы довольно охотно потребляем продукты как европейской, так и американской культур…
– Думаю, это временное явление. Дело в том, что в начале девяностых Россия оказалась на переломе эпох. Перед нами было два пути. Более сложный, но перспективный путь – подстроить свою систему координат к изменившейся реальности. Более легкий, но тупиковый – усвоить чужую систему. Тогда мы, к сожалению, пошли неправильным путем, причем даже на нем умудрились заблудиться и перепутать все, что можно было перепутать. К примеру, российская конституция списана с конституций двух стран – США и Франции, стран, в которых действуют абсолютно разные правовые системы. У нас же в результате получилась странная смесь англо-саксонской и французской систем права, парламентской республики и республики президентской. Так и во всем остальном – мы пока не определились, в какую сторону идти.
И все же, повторюсь, «наше все» переживет и этот период. Национальная культура оставит себе только то, что ей действительно нужно.
Развод – и девичья культура?
– Переломный момент пережили не только россияне. Нашим бывшим соотечественникам тоже пришлось выбирать новые пути развития, формировать новые ценности. Как и следовало ожидать, ближе всего к нам остались славянские государства – Украина, Белоруссия. Но что стало после распада СССР с культурной составляющей? Она так же, как и страна, подверглась расколу, либо сохранилась в неприкосновенности на территории братских государств? Насколько сейчас русская национальная культура отличается от национальной украинской или белорусской культуры, если отличается вообще?
– С точки зрения культуры, мы и не распадались. Если сравнивать установки восприятия русских, украинцев и белорусов, то можно прийти к выводу: мы по-прежнему принадлежим к одной культуре. Мы до сих пор разговариваем на одном языке (здесь я имею в виду язык восприятия), у нас одинаковые стереотипы поведения, одна система символов. Достаточно посмотреть предвыборные агитационные методы в России и на той же Украине (даже в ее западной части) – разницы нет никакой! Недалеко от славянских стран ушел и Казахстан, который тоже все еще разговаривает и думает по-русски, некоторые республики Кавказа.
– Так будет всегда или, в конце концов, мы все-таки будем постепенно удаляться друг от друга?
– Скорее всего, со временем мы все равно начнем понимать мир по-разному. Насколько далеко мы сможем разойтись, зависит от разных факторов. Если говорить об Украине, то здесь многое зависит от того, в какую сторону пойдет процесс возрождения украинского языка, от того, какие языковые конструкции он выберет. Будет ли украинский язык строиться на основе русской грамматики или будет больше тяготеть к западной – пока непонятно. Языка украинской литературы еще не существует. Современный украинский язык излишне политизирован, это язык дебатов и политических заявлений – других функций у него нет. Если у кого-либо из украинских авторов появляется потребность придать мысли художественное изложение, он выбирает для этого либо русский, либо английский языки. С белорусами проще. Их язык – это практически русский. Поэтому и разница в мировосприятии у нас минимальна и, можно предположить, такой и останется.
В любом случае мы, будучи частями одного целого, одной культуры, все же развиваемся самостоятельно. Поэтом привнесение в культуру каждого из трех государств чего-то нового, возможно, не знакомого остальным двум, неизбежно.
– Сейчас республики бывшего СССР находятся на этапе культурного строительства, созидания чего-то нового. Кто-то пытается снести свое советское прошлое до основания (здесь уместно вспомнить страны Балтии), другие (те же Украина и Белоруссия) предпочли сохранить фундамент, на который в последствии будет строиться новое здание – хотя, вполне вероятно, все из тех же кирпичей советско-русской закалки. Нам на этой мега-стройке проще всех: культура СССР была прежде всего нашей культурой, мы пронесли свою русскость через советский период, не потеряв ее в общем котле. И нам сейчас не нужно создавать ничего кардинально нового.
– Не думаю. И перед нами, и перед ними стоит одна задача: создать жизнеспособную национальную культуру, приспособленную к современному миру. Наши соседи строят свое новое на основе нашего общего старого самым простым способом – вносят в свою картину мира элементы национального колорита, и получается как бы новая национальная культура. «Как бы» – потому что на самом деле еще нет ни национальной украинской, ни национальной белорусской культур (мы помним, что культура не может существовать без своего языка, и помним, что самостоятельными языками соседи-славяне еще не обзавелись).
Нам в этом смысле сложнее. Нам уже нечего добавлять. Советская культура и так была русской, так что привносить в то, что от нее осталось, еще больше русского, наверное, бессмысленно. Выход я вижу в том, чтобы найти своих героев. Нашли же украинцы Лесю Украинку и сделали из нее национальный символ (этому, конечно, в большей степени способствовала Лесина коса, «как у Юлии», чем ее творчество, но это уже неважно). Почему бы и нам не начать создавать собственных героев? Вот Юрий Гагарин – чем не национальный герой? Тем более что необходимость в этом уже назрела. Как ни пафосно это звучит, но мы, россияне, гордимся своей страной. И хотим гордиться ею еще больше.
– Думаю, многие из нас не отказались бы гордиться другой страной – той, в которой и русские, и украинцы, и белорусы живут одной семьей. Вы считаете, воссоединение наших народов уже невозможно?
– Возможно. Очень гипотетически. Да и нужно ли оно? Практика показала, что нам проще и полезней быть друзьями, а не семьей. Хотя… Нет, мы даже не друзья, мы близкие родственники, которые по стечению обстоятельств живут в соседних квартирах. И старшему брату пора понять, что младшие уже выросли, что у них свои семьи и своя личная жизнь, в которую недопустимо вмешиваться даже ближайшим родственникам. И пора признать, что и Украина, и Белоруссия – это самостоятельные государства. Дружественные, горячо любимые и так же горячо любящие – но самостоятельные.
– Довольно странно звучат слова о любви в свете периодически возникающих «газовых» и прочих конфликтов…
– Истории с газом очень показательны. Мы всегда столько говорили о братских отношениях с Белоруссией, что любой конфликт на почве финансовых отношений становится для нас настоящим шоком.
– Впрочем, наверное, таким же шоком для Белоруссии стало наше желание поднять цены на газ в начале прошлого года.
– Поэтому я и говорю: пора признать, что мы – разные страны, и имущество у нас тоже разное. Тогда материальные вопросы не будут мешать нашим братским чувствам. Кому, как не нам, проще всего понять друг друга и договориться о каких-то принципиальных вещах? У нас есть общее понимание происходящего, общая культура, общее прошлое, наконец. Проблема в том, что назвать прошлое прошлым порой бывает очень трудно. Есть ощущение, что мы до сих пор не решаемся признаться самим себе, что Союза больше нет. Более того – нет и Содружества. Но мы упорно держимся за прошлое и не желаем признавать самодостаточность соседей.
Я всегда считал, что распад Советского Союза прошел очень гладко: союзные республики развелись быстро и относительно мирно. Россия оказалась щедрым мужем – раздала всем женам по квартире, да еще и взяла на себя все долги распавшейся семьи. Ошибка была в том, что мы долго оспаривали сам факт развода, пытаясь каким-то образом сохранить семью – создавая СНГ, Союз России и Белоруссии, российско-белорусско-казахстанский таможенный союз и так далее.
Вспоминать хорошее прошлое и пытаться его задержать – это еще полбеды. Гораздо хуже, когда бывшие друзья начинают вспоминать плохое. Будет ли нам лучше от того, что мы посчитаем, сколько было вложено нами в развитие Латвии? Или, может быть, латышам будет лучше, если они докажут, что несколько десятилетий были в оккупации? Вряд ли. Поэтому нужно научиться прощать друг другу старые обиды. Посмотрите на Францию и Германию с их постоянными – в прошлом – войнами. Словосочетание «Эльзас и Лотарингия» знает каждый российский школьник, а вот сами французы и немцы не любят вспоминать прошлые ссоры. Европа смогла преодолеть негатив прошлого – сможем и мы. Тем более что опыт прощения у нас есть: так, мы простили афганским парням то, что они убивали наших парней, и сейчас мы даже симпатизируем им. А вот своей родне многого простить пока не можем. Или не хотим.
– А вам не кажется, что в «разборках» между тремя славянскими странами больше семейного, нежели государственного? Если перенести эту ситуацию на бытовой уровень, получится типичная модель межличностных отношений: на чужих (читай – на Европу, Штаты и иже с ними) мы не решаемся повышать голос – не потому, что боимся, а просто потому, что так не принято. Зато на своих орем, не стесняясь. И они отвечают тем же.
– Согласен. Но, с другой стороны, и позитивные чувства в отношении родственников выражаются столь же бурно. Поэтому не стоит обращать внимания на периодически возникающие конфликты – они вряд ли способны развести нас на разные полюса мира и сделать абсолютно чужими.
Разговор по душам
– Значит, остановимся на том, что большая часть постсоветского пространства живет в рамках одной культуры. Тем не менее, проблема столкновения национальных культур существует – причем в глобальном масштабе.
– Да, существует, но в чем источник этой проблемы? На мой взгляд – в том, что мы разговариваем с государствами, в то время как более целесообразным было бы говорить с людьми. На самом деле, у нас, отдельных человеческих особей, гораздо больше общего, чем различного. Если спуститься с государственного уровня, то окажется, что общий язык можно найти с кем угодно. Взаимопонимание строится на простейшем бытовом уровне. Каждый из нас хочет быть сыт, иметь крышу над головой, пользоваться уважением окружающих – вне зависимости от того, к какой культуре он принадлежит. Именно эти «низменные» ценности могут стать исходной точкой любых переговоров – и мы найдем язык с любым собеседником.
Яркий пример – взаимоотношения Запада и исламских стран. Большая ошибка Европы и США в том, что они относятся к мусульманам только как к мусульманам и, говоря с ними, обращаются не к людям, как следовало бы, а только как к исламистам. И, естественно, не находят понимания. Но попробуйте заговорить с ними о том, что близко и им, и вам – и через десять минут вы придете к полнейшему согласию. Если вы, к примеру, пытаетесь наладить контакты с Арабскими Эмиратами, живущим за счет нефти, – начните разговор о нефтяной трубе (как-никак, россиянам эта тема тоже близка), и взаимопонимание будет гарантировано.
Диалог культур – это общение Робинзона и Пятницы. На первый взгляд кажется, что между ними нет ничего общего. Но в процессе общения находятся общие слова, общие темы для разговора, и, в конечном итоге, появляются общие цели. Потому что общего у нас в любом случае больше, чем различного.
