Тишина в нашем доме после похорон мамы казалась не просто безмолвной, а тяжелой, как свинец. Она давила, мешала дышать. Но самое страшное было не в тишине, а в звуке ключа, который отец вставил в замочную скважину её спальни.
Это произошло в тот же вечер, когда мы вернулись с кладбища. Гроб был закрытым — врачи сказали, что болезнь и препараты слишком изменили маму, да и отец настоял, чтобы мы запомнили её живой. Мы закопали пустой гроб, и я не сразу понял это.
Отец молча подошел к её двери, вставил ключ, повернул его на два оборота и убрал связку в карман.
— Туда нельзя, — его голос был сухим и ломким, как старая ветка. — Ей нужен покой.
Я не спорил. Мне было двадцать, и я списывал это на шок от потери.
В первую неделю я почти не видел его. Он выходил из комнаты только на кухню, быстро ел и возвращался. Но по ночам я слышал, как он стоит у её запертой двери и что-то шепчет.
На второй неделе появился запах. Отец был химиком. В коридоре висел густой, слоистый дух: смесь хлорки, едкого спирта и дешевого освежителя воздуха «Сирень».
— Профилактика от моли, — сказал отец, пряча дрожащие руки за спину.
Потом начались звуки.
Это случилось ночью, в конце третьей недели. Я проснулся от жажды и пошел на кухню. Проходя мимо маминой спальни, я замер. Из-за запертой двери доносилось ритмичное поскрипывание её старого кресла-качалки.
Скрип… пауза… скрип…
Внутри кто-то тяжело вздохнул, а потом кашлянул. Сухой, лающий кашель — точно такой же был у мамы в последние месяцы болезни.
У меня подогнулись ноги. Летаргический сон? Ошибка врачей?
Я рванул к комнате отца. Его там не было.
Утром отец вернулся — бледный, с красными глазами. Он принес пакеты с химией и рулоны скотча.
— Папа, — мой голос дрожал. — Я слышал её ночью. Она кашляла.
Он остановился и посмотрел на меня с детской обидой.
— Ей стало лучше, — прошептал он. — Не мешай нам.
Это было безумие.
Я прожил в этом аду еще неделю. Рассудок трещал по швам. Мне нужно было знать правду. Если отец сошёл с ума и держит там… тело, я должен это прекратить.
Случай представился через месяц после похорон. Отец забыл связку ключей в кармане пальто в прихожей.
Я дождался, пока он уйдет в ванную и включит воду. Трясущимися руками схватил ключи, замок щелкнул.
Я толкнул дверь.
В лицо ударил ледяной холод — окно было открыто настежь, несмотря на ноябрь. Запах был невыносимым: концентрированная химия и сладковатый запах разложения.
В комнате горел только торшер.
Посреди комнаты в кресле-качалке сидела мама.
Отец пытался сохранить её. На ней было лучшее праздничное платье. Из-за разложения и газов тело раздулось, платье трещало по швам. Лицо было покрыто толстым слоем тонального крема, но под ним проступали трупные пятна.
Она сидела неестественно прямо. Я подошел ближе, задыхаясь от смрада, и увидел, что её руки и торс примотаны к креслу десятками слоев прозрачного скотча.
— Ты пришел навестить? — спросил отец, улыбаясь виноватой улыбкой. Он держал в руках две чашки чая.
— Папа… — я пятился к двери. — Она же мертва!
— Зачем ты так? — обиделся он. — Мы просто живем дальше. Мы семья. Сядь!
В его голосе появились стальные нотки. Он не был агрессивен, просто непоколебим в своем безумии.
— Нет, — прошептал я.
И в этот момент, пока я смотрел на них обоих, произошло нечто странное.
Может, от сквозняка. Может, сгнили шейные связки под слоем грима. Голова матери медленно, с влажным, хрустящим звуком, накренилась набок и повернулась ко мне.
Отец ласково поправил ей волосы.
— Видишь? Она хочет тебя видеть.
Этот жест окончательно сломил меня. Мой мир рухнул.
Я не помню, как закричал. Вылетел из комнаты, схватил куртку, в кармане которой лежал паспорт и остаток зарплаты, натянул кроссовки и выбежал из квартиры.
Я бежал не в полицию. Знал, что если расскажу это, меня запрут в психушку. Бежал от этого ужаса, от этого дома, от безумия в глазах отца.
Добежал до вокзала. Денег хватило на билет в поезд.
Прошло три месяца. Я живу в другом регионе, работаю на стройке, снимаю койку в общежитии. Сменил номер телефона и оборвал все связи.
Не знаю, что там сейчас. Может, соседи вызвали полицию. А может, они до сих пор там вдвоем. Отец меняет ей повязки, включает телевизор и пьет с ней чай по вечерам.
Плевать, что обо мне подумают. Трус. Пусть. Зато я живой.
Пытаюсь забыть. Говорю себе, что голова повернулась от ветра, а кашель был галлюцинацией. Но каждую ночь вижу этот медленный, влажный поворот головы и слышу тихий голос отца: «Видишь? Она хочет тебя видеть».
Источник: Дзен-канал "Дмитрий RAY. Страшные истории"
Читайте также:
- После похорон мы разобрали вещи дяди - лучше бы мы сожгли их вместе с домом
- Вареные яйца нельзя класть в холодную воду - запомните раз и на всю жизнь. Вот как правильно
- Поливаю орхидеи своим любимым напитком — и они цветут пышнее и дольше, чем после магазинных удобрений
Фото создано в Шедевруме
