Свет в тот день был мертвенно-серым, словно его пропустили через саван. Я стоял перед домом, который теперь принадлежал мне, но вместо облегчения чувствовал тяжесть могильной плиты на плечах. Бабушка Варвара Петровна ушла, оставив этот сруб на краю умирающей деревни и конверт с сургучной печатью, похожей на запекшуюся кровь.
Моя жизнь в городе была на грани краха. Долги душили, коллекторы звонили даже ночью, я просыпался от собственных криков, задыхаясь в панике. Этот дом был не спасением, а последним глотком воздуха перед утоплением. Продать его нужно было любой ценой.
Я вошел внутрь. Дом встретил меня запахом: сладковатым, тошнотворным запахом старости, мышиного мора и застоявшегося горя. На столе в горнице лежало письмо.
Почерк бабушки, обычно твердый и четкий, здесь ломался, буквы плясали, будто написанные в лихорадке страха:
«Алешенька. Дом твой. Но заклинаю тебя всем святым, всем, что у тебя есть живого: не трогай дальнюю комнату. Ту, что за печью. Не ищи причин. Там нет кладов. Там заперто то, что никогда не должно дышать. Там — моя погибель. Если откроешь — она станет твоей. Пообещай мне, даже мертвой, что не тронешь эти доски».
Я помнил эту комнату. Для меня она всегда была черным пятном. Массивная дверь, забитая крест-накрест толстыми, потемневшими от времени досками, всегда вызывала у меня страх. Даже в детстве я боялся проходить мимо нее — оттуда веяло могильным холодом.
Но сейчас страх перед кредиторами оказался сильнее страха перед мертвой бабушкой. Мне нужно было освободить дом от хлама, чтобы продать его. Комната за печью была единственным пустым местом.
Неделю я не решался, чувствуя, как эта заколоченная дверь притягивает меня, как бездна. Рациональный ум твердил: «Там лишь гниль и плесень». Но внутри все сжималось от страха.
Нужда победила. Я взял гвоздодер. Руки дрожали, и я едва попадал в щели.
Это было похоже на осквернение могилы. Гвозди визжали, выходя из дерева, словно я выдирал их из живого тела. Древесина стонала. Пот заливал глаза, сердце колотилось, как птица в клетке. Когда последняя доска с грохотом упала, подняв облако едкой пыли, я почувствовал горький привкус желчи во рту.
Я толкнул синюю дверь. Она открылась бесшумно, словно ждала этого момента. Изнутри пахнуло не затхлостью, а стерильной пустотой и холодом, от которого ломило зубы.
Комната была идеально чиста. Но самое страшное была тишина. Это был не просто вакуум. Он мгновенно поглотил все звуки дома: тиканье часов, шум ветра. Давление на уши стало невыносимым.
— Есть кто? — спросил я, но мой голос прозвучал плоско и тут же растворился в стенах.
Я начал использовать комнату как склад. Каждый раз, входя туда, я чувствовал, как жизнь покидает меня.
На третий день началось психологическое разложение. Время искажалось. Мне казалось, что прошло десять минут, а на самом деле пролетали часы. Я выходил оттуда разбитым, с чугунной головой, меня тошнило, руки дрожали. Я начал бояться собственного отражения в окне — мне казалось, что за плечом кто-то стоит.
А потом тишина ожила. Сначала это был тонкий ультразвук, от которого хотелось лезть на стену. Потом я услышал свое тело: как хлюпает кровь, скрипят сухожилия, воздух входит в легкие. Я терял рассудок.
На пятый день я услышал Ее. Сидя над документами, я вдруг услышал тихое шуршание из темного угла. Шурх... шурх...
Меня парализовало. Я не мог пошевелиться. Ужас сковал мышцы. Я боялся обернуться и увидеть то, что сломало бы мой рассудок.
Я выскочил из комнаты, едва не выломав дверь. Меня била дрожь, зубы стучали. Я забился в угол горницы и сидел там до утра с молотком в руке, вздрагивая от каждого шороха.
«Ты сходишь с ума, Алексей, — шептал я себе. — Это стресс. Все не по-настоящему».
Но на следующий вечер меня снова потянуло туда. Я стоял перед дверью, дрожа от ужаса, но не мог не войти.
Я открыл дверь. Меня накрыл густой, приторно-сладкий запах старых духов «Красная Москва», смешанных с запахом тлена и засыхающих цветов на могиле.
Дверь за моей спиной захлопнулась сама с мягким щелчком. Я бросился назад, дернул ручку, но дверь была заперта. Она словно срослась с косяком. Засов и замок исчезли, но я заколотил кулаками, закричал, но крик поглотила ватная тишина.
Я был в ловушке. В желудке у этого дома.
И вдруг я услышал тихое, безумное мурлыканье. Кто-то напевал колыбельную без слов. Голос был везде: в стенах, потолке, полу. Он звучал внутри моей головы.
— Бабушка? — прохрипел я, чувствуя, как мочевой пузырь сжимается от ужаса.
Пение оборвалось. Наступила звенящая тишина. А потом раздался тяжелый вздох существа, которое полвека нянчило свое горе. Он прозвучал прямо над ухом, и я почувствовал ледяное дыхание на шее.
Я рухнул на колени, закрыв голову руками, и завыл от страха.
— Зачем ты выпустил это, Алеша? — голос бабушки звучал в моей голове. Он был полон тоски и холодной злобы.
Реальность начала таять, как воск. Стены стали прозрачными, и я увидел детскую кроватку в центре комнаты. Она была похожа на гробик. В кроватке лежало что-то, накрытое белой простыней.
Рядом стояла молодая женщина. Это была моя бабушка. Она раскачивалась и издавала низкий, утробный вой раненого зверя — вой матери, потерявшей ребенка.
Это был не просто воспоминание. Это был гнойник горя, который она заперла в комнате. И я его вскрыл.
— Я кормила эту комнату своей болью пятьдесят лет, — прошелестел ее голос. — Чтобы оно не вышло наружу. А теперь ты здесь. Ты — новая пища.
Простыня начала шевелиться. Я знал, что не должен смотреть, но не мог отвести взгляд. Из-под ткани начало подниматься что-то маленькое, неправильное, искаженное.
Я увидел серую ручку с синими ноготками, судорожно цепляющуюся за край простыни. В голове взорвался звук — нечеловеческий визгливый плач младенца, умирающего в агонии. Он разрывал мозг, барабанные перепонки. Я зажал уши руками, но звук оставался внутри.
Мой рассудок трещал по швам. Я сходил с ума, погружаясь в воронку чужого, черного горя. Я чувствовал ее боль как свою. Я становился этой болью.
— Смотри! — визжал голос бабушки. — Смотри, что ты наделал!
Простыня сползла. Я закричал, сорвав связки, но не слышал собственного голоса за этим адским плачем. То, что я увидел, было не ребенком. Это был сгусток тьмы и страдания в форме младенца с черными глазами, полными вековой ненависти.
Оно смотрело на меня. И оно хотело меня. Я вжался в дверь, царапая ногти о дерево. Я был готов умереть, лишь бы это прекратилось.
И тут сквозь рев и визг пробился другой звук — мелкий, механический. Это был мой телефон, вибрирующий в кармане джинсов.
Этот звук показался мне ударом тока. Реальность, грязная, проблемная, но живая, попыталась пробиться ко мне. Я уцепился за этот звук, как утопающий за трос. Я вспомнил, кто я: Алексей. У меня есть долги, проблемы, но я жив. Я не часть этого ада!
— Я ЖИВОЙ! — прохрипел я, и мой голос, слабый и жалкий, вдруг прозвучал в комнате.
Плач на секунду затих. Тварь в кроватке дернулась. Я рванул ручку двери, и она поддалась. Я вывалился в горницу, упал на пол, сдирая кожу. Я полз на четвереньках прочь, задыхаясь от сладкого, как мед, воздуха. За моей спиной бушевал ураган беззвучного воя.
Я не помню, как нашел молоток и гвозди. Я действовал как безумец, рыдая и забивая гвозди, превращая пальцы в кровавое месиво. С каждым ударом звуки за досками становились тише.
Когда последняя доска встала на место, я рухнул перед ней и завыл. Я не победил. Я просто спасся.
Той же ночью я уехал, бросив все вещи. Прошло три года. Я выплатил долги и начал новую жизнь. Но что-то сломалось во мне. В моих глазах поселилась стылая пустота.
Дом остался. Я не мог его продать. Я не мог обречь кого-то на это. Я платил налоги за пустой гроб.
По ночам, в тишине своей квартиры, я иногда слышал едва уловимый запах старых духов «Красная Москва» и тихое безумное мурлыканье колыбельной. Я знал, что оно там, за досками. Оно ждало. И оно знало мое имя.
Источник: Дзен-канал “Дмитрий RAY. Страшные истории”
Читайте также:
- Утеплил подпол всего дома за 2 часа и спокойно хожу босиком - без мороки с минватой, пенопластом и экструзией
- «Флиртовали даже женатые»: с чем пришлось столкнуться молодой вахтовичке в Сибири
- 10 русских имен, которыми называют детей в других странах - иностранцы от них без ума
Фото создано в Шедевруме
