Врата
«Приют» - так кратко и без эмоций называют Центр социальной реабилитации несовершеннолетних на ул. Хлыновской. Найти его возможно, лишь проплутав минут тридцать по прилегающим дворам – никогда не подумаешь, что это невзрачное здание и есть единственный в городе и области реабилитационный центр для детей. На входных дверях - объявление о карантине. Обычное дело для приюта с сентября по май. В коридорах тихо и немного мрачно - действительно, карантин: детей очень мало. Приютские завтракают. А на входе встречает хозяйка. Директор Центра - Людмила Бирюкова - говорит, что на данный момент у них находится 49 детей (мест всего 50), «только человек 8 госпитализированы с ОРВИ». Она показывает «достопримечательности» приюта: комнату релаксации, сделанную на деньги кировских предпринимателей и новейшие тренажёры, полученные по федеральной программе «Дети России». Конечно, было бы неплохо, если б нашлась аптека, которая взялась бы за минимальное лекарственное обеспечение Центра. Летом 2006г ситуация с медикаментами была хуже некуда: аспирин был из разряда роскоши. Отсюда все эпидемии, которые гуляют по приюту практически круглогодично.
Девочки
После обеда девчонок отправляют в швейную мастерскую. Они садятся за огромный стол, подальше друг от друга и принимаются за дело.
- Вот видите, девочки у нас шьют салфетки, даже цвета специально подобрали – синий, красный, белый – цвета российского флага! – сообщает инструктор по труду, и удаляется по своим делам. Шесть девочек от 10-ти до 14-ти лет. Все чистенько одеты. Немного угнетает то, что все они молчат. Даже между собой не разговаривают.
- Девчонки, почему выбрали именно салфетки?
- Да никто тут ничего не выбирал! – резко отвечает 10-летняя Катя. – Что дали, то и шьем. И цвета – никакого не российского флага! Какие были…
- Давно вы здесь?
Каждая начинает называть свою дату поступления в Приют, получается, что каждая из них здесь не более 2-3х месяцев. Самой разговорчивой оказывается Катя. Она девочка особенная: если от остальных отказываются родители, то она – сама(!) от них отказалась. Написала заявление с просьбой о лишении своих родителей родительских прав. Подобного прецедента не могли припомнить ни воспитатели, ни психологи.
- Катя, почему отказалась?
Молчит.
- Надоели? Пили? Били? - все жизненные сценарии приютских детей очень похожи.
- Просто избавилась от иллюзий! -жутко слышать такое от 10-летнего ребёнка.
- А здесь больше нравится?
- Да уж по-всякому лучше, чем дома…
- А я здесь потому, что мама болеет (проходит лечение в наркологии – прим. автора). Но когда поправится – заберет меня отсюда, - говорит 13-летняя Наташа.
Все оживляются и смотрят на нее с завистью: об этом втайне мечтают все,.. но не Катя:
- Ага, «заберёт»! «Вся жизнь впереди – надейся и жди!»
(Катя недалеко ушла от истины – дело о лишении прав Наташиной мамы идёт полным ходом).
Готовую вспыхнуть ссору, прерывает своим приходом воспитатель. Она объявляет, что через 30 минут все идут на станцию юных туристов.
У девчонок – «ноль» энтузиазма: никому не хочется идти пешком, в холод, и в легкой одежде (а теплой на всех нет). Слово за слово, вспыхивает ссора. Начинается ругань, крики. « Я не пойду!», «Я тоже не пойду!». Самое модное – это пассивное неповиновение: никто не встает и не идет никуда, все сидят и тупо шьют. Воспитатель в явном замешательстве: видно, что она не знает и не может разрулить ситуацию. Бунт подавляется банальными угрозами: взрослый может лишить ребенка многого, хотя этих детей лишить чего-то трудно…
И мальчики…
У мальчишек обстановка не менее мрачная. И хотя в комнатах всё прибрано, заправлено, помыто, (впрочем, разрешается вопрос быстро: всем заправляет 16-летний Илья, и остальные его беспрекословно слушаются), но атмосфера похоронная. Разговаривает только Илья, все остальные – с его негласного разрешения.
У него на джинсах замечаю свастику; тут же смотрю на полку со старым музыкальным центром, там валяются кассеты без единой обложки. Любимые песни скинхэдов, десять раз перезаписанные. Кассеты передаются как реликвия тем, кто остается. С собой забрать в интернат никто не имеет права. Национализм в приюте распространяется с космической быстротой, и искоренить его очень трудно.
- Илья, как попал сюда?
- Как все. Что дома делать, если родаки пьют? Жил у друзей…они меня кормили. Да, блин, нормально так жил! Никому не мешал. Кто-то «опекунам» просто стукнул…(В органы опеки и попечительства – прим. автора) Типа, родители мной не занимаются. А что я, маленький, чтоб мной заниматься??
- Друзья у тебя скинхэды?
Смеется.
- Домой хочется?
- А я и так там буду! Что, думаешь, здесь останусь?
- Не знаю. А планы на будущее у тебя какие?
- Никаких. У меня будущего нет.
Единственное, пожалуй, светлое место в приюте – это комната, где живут малыши. Им по три-четыре года и они, единственные, кто здесь ещё верит, что жизнь прекрасна и всё впереди. Это единственное место, где можно услышать смех.
- А знаете, почему я здесь? Знаете? – четырёхлетний Егор настолько уже привык к особенному вниманию взрослых, что рассказывает о себе без запинки, как сказку. – Моя мама пьёт! (выдерживает паузу). Но, вы знаете, она ведь совсем немного пьёт, не то, что у других…Она вылечится и заберет меня отсюда! Это единственный «взрослый ответ». Все остальные малыши уверены, что папа с мамой отдали их сюда за «плохое поведение». Хотя, какой смысл вкладывают в это слово, объяснить не могут. А разубеждать их – ни у кого нет времени…
…Когда выходишь на улицу, ощущение, что попал в другой мир.
Слишком велик контраст между двумя реальностями: мир этих детей и Мир без этих детей. Настолько велик, что шок проходит только к вечеру.
