Когда я впервые увидел посёлок на спутниковой карте, он казался просто пятном: десяток серых коробок среди белого поля, тонкая нитка дороги и прямоугольник цеха у опушки леса. У него не было названия — только номер лесопункта и координаты. Это был подарок для нашего канала о заброшенных местах.
— Северный лесопункт, — сказал Саня, глядя на монитор. — Экстрим, электричества нет, людей нет. Идеально.
Кира уже строила планы: ночной режим, туман, панорамные съёмки. Я тогда не знал, что запомню не картинку, а звук.
Дорога шла на север, пока лес не стал сплошной стеной. Чем дальше мы ехали, тем реже встречались следы — пара снегоходов, старые колеи. Посёлок встретил нас тишиной и пустотой: обледенелые окна, прогнившие крыши, такая тишина, что слышно, как остывает машина.
Цех стоял чуть в стороне — широкое здание с зубчатой крышей. Над воротами висела металлическая вывеска: буквы облупились, но «ЛЕСОПИЛКА» всё ещё читалась. Стекло в окнах блестело матовым инеем.
— Смотри, — заметила Кира. — Ветер почти нет. Если что-то зашуршит ночью — это не ветер.
Внутри царила тишина, нарушаемая лишь скрипом старых станков и запахом дерева. На полу валялась сухая стружка и пожелтевшие обрывки газет. У стены висела доска с именами и временем смен. Напротив нескольких фамилий ячейки пустовали.
— Видел? — тронул меня за рукав Саня. — Они как будто до сих пор на работе.
Я пожал плечами, но взгляд не мог оторваться. Внутри возникло странное ощущение, будто меня привязали к этим пустым клеткам.
Солнце зашло, и мы начали снимать. Кира снимала улицы и цех, я ходил по домам. Всё выглядело обычно: рухнувшие печи, ржавые кровати, старые сапоги. Стало быстро темнеть, и северный сумрак окутал посёлок.
Первый звук раздался, когда солнце скрылось за лесом. Сначала я подумал, что это треск деревьев от мороза, но прислушался и понял: это была пила. Звук был чётким, металлическим, знакомым по рабочим пилорамам: длинный рез и короткий холостой ход.
— Слышишь? — спросила Кира.
Саня прислушался, и его бравада исчезла.
— Линия пилы, — тихо сказал он. — Но как? Здесь же нет электричества.
Мы пошли к цеху. Дорога была вытоптана, но сейчас на ней виднелась новая тропа — цепочка узких следов. Они были похожи на следы от мягкой обуви.
— Может, другие сталкеры? — предположил Саня.
Мне не хотелось спорить. Чем ближе мы подходили к цеху, тем яснее становилось: звук шёл не изнутри, а откуда-то издалека и одновременно близко.
Подойдя к воротам, мы увидели людей. Они шли от леса к цеху, не торопясь, опустив головы, без разговоров. На плечах у каждого была пила: у одного — двуручная, у другого — старая «дружба». Одежда — ватники, валенки, ушанки. Ничего необычного, но лица были сероватыми, без выражения, как у выветрившихся статуй.
Мы смотрели на них из-за угла дома и не освещали фонариком. Люди дошли до ворот, и тут произошло странное: ворота не открылись. Они просто шагнули вперёд — и исчезли, как дым, растворились в тёмном металле.
Звук пилы стал громче.
— Всё, я ухожу, — прошептал Саня. — Это не для нас.
Мы побежали к старому общежитию с целыми окнами. Дверь закрыли на засов и подперли стулом, хотя понимали: если то, что мы видели, захочет войти, стул не поможет.
Ночью мне снова снился шум. Сначала я думал, что это ветер, но потом понял: это была пила. Я стоял у длинного стола с сырыми брёвнами, руки сами подавали их вперёд. Стружка летела в лицо, запах смолы щипал глаза. Кто-то кричал: «Не останавливай! План сорвём!» Я не чувствовал ни холода, ни усталости, только упрямое желание закончить смену.
Я проснулся от тяжёлого дыхания. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь щель. Пила звенела в голове. Я сел и увидел на ладонях тонкие красные полосы, похожие на свежие порезы. Пальцы ныли, как после работы.
Кира сидела на спальном мешке и рассматривала свои запястья.
— У тебя тоже? — спросила она.
У неё были такие же полосы. Саня снял перчатки, и мы увидели, что его ладони сбиты. Никто не выходил из общежития ночью.
Мы проверили камеры. Экшн-камера на двери зафиксировала пустой двор, но в комнате камер не было. Ощущение было такое, будто часть нас действительно ходила по посёлку, пока тела лежали здесь.
— Уезжаем, — сказал Саня. — Сейчас же.
Я согласился. Вся романтика заброшек исчезла.
Дорога обратно была длиннее, чем сюда. Звон пилы не отпускал. Иногда он затихал, но стоило заснуть — возвращался. До города мы добрались к вечеру, и только под горячим душем я почувствовал облегчение.
Но ночью всё повторилось. Ровно в три часа я проснулся от звука пилы. Это было чистое, ровное «жжжж» с короткими паузами. Я лежал и слушал, пока звук не растворился.
Так повторялось несколько дней. Я работал, как обычно, но однажды поймал себя на том, что ладонь делает знакомое движение, будто подаёт бревно вперёд. Я стоял с кружкой чая и почувствовал, как ладонь скользит по невидимому столу.
Тогда я нашёл информацию о нашем лесопункте. В старых новостях писали, что зимой 1988 года посёлок отрезало от мира: метель замела зимник, машина с продуктами не смогла проехать, связь пропала. Люди работали в промздании и бараке, где было холодно и сыро. Смену попросили «довести до конца», и люди ночевали у станков, переработанные, недоспавшие. Одни говорили, что они отравились газом, другие — что замёрзли насмерть.
Я вспомнил список фамилий на доске и пустые клетки. Их смену так и не закрыли. Теперь кто-то другой занял их место.
Сколько ни убеждал себя, что это просто страхи, ничего не помогало. Пила звенела каждую ночь, как будильник. Пальцы по утрам дрожали. Я решил вернуться.
Сказал, что нужен материал для видео, и поехал один. Посёлок встретил меня молчанием. Снег стал выше, лес — темнее. Внутри цеха ничего не изменилось. Я включил фонарь и подошёл к доске с фамилиями. Они были покрыты влагой, но всё ещё читались. Напротив некоторых строк по-прежнему пустовали ячейки.
Я нашёл мел и вывел: «Смена № 3 — завершена». Потом прочитал фамилии вслух. Это были обычные русские фамилии. Просто люди, которые когда-то не дождались дома.
— Ваша смена закончилась, — сказал я. — Вы сделали всё, что могли. Вас помнят.
Звук появился внезапно. Сначала — лёгкое дрожание в воздухе. Потом короткий, рваный скрип, как вздох. Казалось, лесопилка включилась и тут же остановилась.
Я почувствовал, как по ладоням разливается тепло. Это было странное ощущение, будто кто-то возвращал мне что-то, что взял без спроса.
Потом стало тихо. Но это была другая тишина — обычная, зимняя, в которой слышно дыхание.
Выходя из цеха, я обернулся. В дверном проёме мелькнули тени — несколько фигур в ватниках, без лиц. Они стояли, повернувшись ко мне, а потом медленно ушли в лес, растворяясь в сером воздухе.
Я сел в машину и долго сидел, пока руки не перестали дрожать.
После этого звонка пилы больше не было. Порезы зажили, остались только тонкие полосы. Иногда пальцы вспоминали старое движение, но это было как воспоминание о сне.
Мы выпустили видео о посёлке. Без сенсаций, без «реальных привидений». Просто история о заброшенном лесопункте, о старых станках и людях, которые когда-то работали до изнеможения. В конце я оставил кадр с доской, где пустые клетки были заполнены мелом.
В комментариях писали по-разному: кто-то смеялся, кто-то делился историями. Никто не слышал того звона, что слышал я. Но каждый раз, когда я монтирую новые ролики, я вспоминаю цех, пустой посёлок и тихий снег. И мысль о том, что смену нужно не только отработать, но и закрыть, теперь всегда со мной.
Источник: Дзен-канал "Дмитрий RAY. Страшные истории"
Читайте также:
- Утеплил подпол всего дома за 2 часа и спокойно хожу босиком - без мороки с минватой, пенопластом и экструзией
- «Флиртовали даже женатые»: с чем пришлось столкнуться молодой вахтовичке в Сибири
- 10 русских имен, которыми называют детей в других странах - иностранцы от них без ума
Фото создано в Шедевруме
