Я встретил его на кордоне Красноярского края, куда вертолёт прилетает всего два раза в месяц, да и то если погода позволяет. Я писал серию очерков о людях, выбравших уединение, и лесник, живший в тайге почти полвека, идеально подходил для этого. Он был как старый корень лиственницы — сухой, крепкий, с лицом, изрезанным морщинами, как кора. В его выцветших голубых глазах читалось спокойствие, подобное тому, что можно увидеть в горах или у старых рек.
Мы проговорили весь вечер. Я слушал его истории о браконьерах, повадках зверей и изменениях в тайге. Но когда я спросил о чём-то необъяснимом, мистическом, он надолго замолчал. Его пальцы, привыкшие к труду, нервно теребили край рубахи.
— Мистика — это слово из города, книжное, — наконец сказал он, глядя в тёмное окно, за которым простиралась бесконечная чёрная тайга. — В городе у вас есть стены, соседи, шум, вы отгорожены друг от друга. А здесь... стен нет. Ты один на один, и иногда слышишь, как она дышит. Лучше бы тебе этого не слышать.
Он подлил в кружки дымящегося чая с чабрецом и продолжил рассказ. Чем дольше он говорил, тем сильнее мне хотелось, чтобы между мной и тьмой за окном была бетонная стена.
— Это было давно, сынок. Очень давно, — начал он. — Тогда я был молодой, горячий. Я считал себя царём тайги и ничего не боялся. Думал, самый страшный зверь здесь — человек с ружьём. Но как же я ошибался...
У меня был друг. Мы с детства были неразлучны: вместе охотились, рыбачили. Он был таким же, как я, — смелый, упрямый. Мы знали всю округу, каждую тропку. Кроме одного места. Старики называли его Тихий Угол. Это было километрах в тридцати на север отсюда, в низине, где река делает крутую петлю.
Старики говорили, что место гиблое. Лес там чистый, светлый, ягодный, но очень тихое. Птицы не пели, звери не ходили. Люди там пропадали, не погибая от зверей или в болотах, а просто исчезали. Старики вспоминали об этом шёпотом.
Мы с другом решили, что это просто байки, и однажды осенью, по первому снегу, отправились туда за соболем. Нас погубило наше упрямство. Вошли в Тихий Угол на рассвете и сразу почувствовали разницу. Звуки стали глухими, шаги не разносились эхом, а вязли в воздухе.
Мы шли несколько часов, не видя ни единого следа зверя, даже мыши. Тишина была плотной, давила на плечи. Вдруг с ветки кедра упала шишка, потом вторая, третья. Стук в стук, словно кто-то невидимый бросал их с идеальной точностью. Мы задрали головы, но в густых лапах кедра никого не было.
Потом мы услышали дятла. Тук-тук-тук-тук — монотонный, механический стук. Он шёл из одной точки не умолкая, а потом так же резко оборвался.
Мы остановились, переглянулись. В глазах друга я увидел страх.
— Пойдём отсюда, — сказал я. — Не нравится мне это место.
Он кивнул, и мы развернулись. Вдруг из-за деревьев раздался свист — его особая манера, сложная трель. Я бы узнал её из тысячи. Но друг стоял рядом, с широко раскрытыми от ужаса глазами.
Свист повторился нота в ноту. Мы бросились бежать, ломились сквозь кусты. Выбежали из Тихого Угла только к обеду. Как только пересекли границу, на нас обрушился лес — шелест ветра, крики птиц, далёкий стук дятла. Мы упали на снег, не в силах отдышаться.
В тот вечер мы напились до беспамятства. Друг молчал, а я понял, чего боялись старики. В том лесу было что-то, что слушало и училось. Оно было идеальным имитатором.
Прошла зима, и друг так и не оправился. Он стал замкнутым, дёрганым, злым. Твердил, что нам всё показалось, но я знал правду.
В конце марта он сказал, что пойдёт туда снова. Я умолял его не делать этого, но он был одержим.
— Я вернусь через три дня, — сказал он, отталкивая мою руку. — И мы вместе посмеёмся над страхами.
Но он не вернулся. На пятый день мы нашли его лагерь на краю Тихого Угла. Всё было на месте, кроме него.
Мы искали его неделю. Никакого ответа, никаких следов борьбы. Его следы обрывались у палатки.
Лесник замолчал, глядя на свои руки. В комнате было тихо.
— Это не конец истории, — сказал он. — Через год.
Я винил себя в его смерти. Думал, должен был остановить его, связать. Горе выжгло меня изнутри. Почти перестал ходить в тайгу.
Следующей зимой, в феврале, я пошёл ставить капканы и оказался у границ Тихого Угла. Ноги сами привели меня туда. На опушке я увидел фигуру. Это был мой друг, в той же одежде, в которой он ушёл год назад.
Сердце ухнуло. Я бросился к нему, но замер. Это был он, но что-то было не так. Его глаза были живыми, но пустыми. В них не было ни радости, ни узнавания, только мёртвая имитация.
— Друг? — прошептал я.
Он улыбнулся, но это была не улыбка, а механическая форма.
— ... — произнёс он моим голосом, но без жизни, без души.
Я всё понял. Пересмешник скопировал его до мельчайших деталей. Он изучил его целый год и создал идеальную, пустую оболочку.
Существо подняло ружьё, повторяя движение, которое видело сотни раз. В его действиях не было злобы, только бессмысленное подражание.
Я выстрелил первым. Существо дёрнулось, из груди брызнуло что-то тёмное. Оно молча повалилось на снег. Его пустые глаза продолжали смотреть в небо.
— Я похоронил его там же, — тихо сказал старик. — Вырыл могилу голыми руками и похоронил не друга, а то, что им притворялось. С тех пор в Тихий Угол ни ногой и никому не советую.
Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
— Ты поймёшь, сынок. В тайге самое страшное — это не зло. Самое страшное — это пустота, которая хочет тобой стать. Никогда не оставляй в тайге ничего от себя. Не пой песен, не насвистывай, не кричи. Потому что она — хороший ученик. И если она решит сделать твою копию, оригинал ей будет больше не нужен.
Он подошёл к окну, а я сидел, чувствуя, как тишина давит на меня. Из тьмы на меня смотрели тысячи невидимых глаз. Я впервые в жизни по-настоящему испугался.
Источник: Дзен-канал “Дмитрий RAY. Страшные истории”
Читайте также:
- Утеплил подпол всего дома за 2 часа и спокойно хожу босиком - без мороки с минватой, пенопластом и экструзией
- «Флиртовали даже женатые»: с чем пришлось столкнуться молодой вахтовичке в Сибири
- 10 русских имен, которыми называют детей в других странах - иностранцы от них без ума
Фото создано в Шедевруме
