Дверь плацкартного вагона поезда "Екатеринбург – Адлер" захлопнулась с тяжелым металлическим лязгом, словно отрезая Светлану от прощальных криков друзей и жаркого летнего воздуха перрона. Вместо него – знакомый спертый вагонный воздух, густой коктейль из пота, приправ для бп лапши и чего-то сладковато-пыльного.
Главное, самое волнительное, было позади: мучительная дорога в такси, толкотня на перроне, нервный подъем по шатким ступенькам с непослушной пластиковой переноской в руках. Теперь – ее заветная нижняя полка №7. Крохотный, завоеванный с боем островок контроля в этом бурлящем, гомонящем людском море, переполненном семьями, детьми и туристами, рвущимися к морю. Контроля над хрупкой, пугливой вселенной по имени Маркиза.
Переноска у ее ног качнулась от первого толчка отправляющегося поезда. Светлана инстинктивно придержала ее. Из решетчатого окошка на нее уставились два огромных, круглых янтарных глаза. В них читался немой укор, первобытный страх и безмолвный вопрос: "Зачем?". Рыжий пушистый комок внутри съежился до минимума, острые уши плотно прижались к голове, хвост обвил тело. Сердце Светланы болезненно сжалось. Она знала, как Маркиза ненавидит дорогу, шум, толпу.
— Тихо, Маркизочка, родная моя, — прошептала она, заглядывая в переноску. Ее голос дрожал от усталости и сочувствия. — Все самое страшное позади. Едем. Терпи. Я здесь. Я рядом. — Она осторожно, стараясь не трясти, поставила пластиковый "домик" на сиденье поближе к окну. Здесь было спокойнее, уютнее, и главное – дальше от прохода и любопытных глаз. — Никто тебя не тронет, — добавила Светлана, и слова звучали как заклинание, в которое она сама отчаянно хотела верить.
Пока она пробиралась к своему месту с переноской в руках, мимо промелькнуло несколько пар детских глаз. Светлана ловила их заинтересованные взгляды, слышала шепот: "Смотри, котик!", "Ой, рыжий!". Она лишь крепче прижимала переноску к себе, избегая зрительного контакта. Но семена любопытства были посеяны.
Едва Светлана устроилась на своем месте, поставив рюкзак как бастион между собой и проходом, появились первые "гости". Двое ребятишек лет восьми-девяти, мальчик и девочка. Они остановились у прохода, явно не проходя мимо, а с целью.
— Это ваша кошечка? — спросила девочка, застенчиво улыбаясь, но глаза ее горели неподдельным интересом. Она сделала шаг и попыталась заглянуть в переноску.
— Да, моя, — ответила Светлана вежливо, но без улыбки. Она чувствовала, как Маркиза внутри переноски замерла.
— А как ее зовут? — вступил мальчик, тоже подойдя ближе.
— Маркиза. Но она очень боится посторонних. Дорога для нее огромный стресс. Она сейчас спит, — Светлана намеренно добавила последнее, надеясь отбить охоту.
— Ой, мы не будем будить! — поспешно сказала девочка. — Она рыжая? Красивая? Можно просто посмотреть? Один глазком?
— Пожалуйста, не надо, — Светлана мягко, но твердо преградила взгляд своим телом. — Она очень пугливая. Может даже заболеть от стресса. Вы же не хотите ей навредить?
Дети переглянулись. Мальчик поморщился.
— Ну, мы только хотели посмотреть... — пробормотал он, разочарованно.
— Лучше потом, когда она освоится, — солгала Светлана, понимая, что «потом» не наступит никогда в этом вагоне. — Спасибо за понимание.
Дети постояли еще мгновение, явно неудовлетворенные, но затем отошли, шепчась между собой. Светлана вздохнула с облегчением, но ненадолго.
За следующие пару часов к ее месту «мимоходом» подходили еще несколько раз. То мальчуган лет четырех с мамой ("Мама, там кися! Хочу погладить!" – "Потом, сынок, тетя занята"), то две девочки-подростка ("Ой, какой милашка! А можно подержать на руках?" – "Извините, нет, она спит и боится людей"). Каждый раз Светлана вежливо, но недвусмысленно давала понять, что кошка не для общения. Дети уходили, ворча или разочарованно вздыхая, но не настаивали. К ее удивлению и облегчению, после обеда нашествия прекратились. Видимо, новость о «строгой тете с кошкой, которую нельзя трогать» облетела детский коллектив вагона.
Но истинное испытание только начиналось. "Оно" зашло на станции и заняло два противоположных места. Девочка лет семи-восьми сидела то на нижней, то на верхней полке. Вернее, не сидела, а ерзала, как на иголках. Даша (как громогласно представила ее мама, едва взглянув от смартфона). Ее внимание, как мощный магнит, притянула переноска, едва виднеющаяся в тени у окна. Но в глазах Даши не было детского умиления или простого любопытства. Там горел навязчивый, почти хищный азарт. Как будто она увидела не живое существо, а сложную игрушку, к которой обязательно нужно получить доступ.
— Мам, смотри, кошка! Рыжая! — запищала Даша, ловко спрыгнув с полки, словно маленькая обезьянка. Она тут же уселась на корточки на проходе, прямо напротив Лениного места, уставившись в "крепость".
— Доченька, тетя сказала, нельзя, — не глядя отозвалась мама (Ирина, как позже представилась). Голос ее был плоским, механическим, лишенным всякой убедительности. Она даже не оторвала взгляда от экрана. — Кошка дикая, может укусить. Не лезь.
— Она не дикая! Она классная! Киска! Псс-псс-псс! — Даша проигнорировала мать полностью. Она придвинулась еще ближе, тыча указательным пальцем в решетку переноски, пытаясь просунуть его внутрь, дотянуться до невидимого в темноте рыжего комочка. — Выходи! Давай дружить!
Из глубины переноски донеслось глухое, низкое урчание – не мурлыканье, а предупреждающая вибрация, звук страха и готовности к обороне. Маркиза прижалась к задней стенке. Светлана видела, как подрагивает пластик.
— Даша! Отойди немедленно! — рявкнула Светлана, наклоняясь вперед и резко закрывая собой проход к переноске. — Я же вижу! Не трогай! Ты ее пугаешь!
— Я просто погладить хочу! — огрызнулась Даша, не отводя глаз от клетки. Ее тон был капризным, настойчивым. — Она же мяукает! Она хочет выйти поиграть!
— Она шипит! — Светлана была на пределе, ее терпение трещало по швам. — Это значит – отойди! Она тебя боится! Ирина! Уберите, пожалуйста, ребенка!
Мама Даши наконец оторвалась от экрана, нахмурилась, как будто ее отвлекли от чего-то сверхважного. Она тяжело вздохнула.
— Чего вы кричите-то? Ребенку интересно! Это же нормально! Кошка – не фарфоровая кукла. Не надо истерить на ровном месте. Дашенька, отойди от тети, видишь, она не в духе, — бросила она, уже снова погружаясь в виртуальный мир.
"Не в духе". Вот оно, универсальное отмазка для чужой безответственности. Светлана чувствовала, как ее нервы натягиваются, как струны перед разрывом, с каждым километром пути, уносящим их на юг. Но Даша не унималась. Она была как навязчивая идея. Она бросала кусочки бутерброда к решетке ("Киса, хочешь колбаску? Держи!"), трясла ярким фантиком от конфеты перед окошком, пристально смотрела внутрь, задерживая дыхание, и бормотала: "Вылезай... давай играть...". Мать периодически, не отрываясь от экрана, вяло бросала: "Даш, отстань", "Хватит", не делая ни малейшей попытки физически вмешаться, успокоить дочь или хотя бы объяснить ей суть проблемы. Для Ирины это был просто фоновой шум.
Светлана оказалась в настоящей осаде. Она не могла спокойно отойти даже в туалет или за кипятком. Каждая ее попытка встать вызывала у Даши прилив активности. Светлана задвигала переноску глубже в угол у окна, накрывала ее темной объемной кофтой, создавая импровизированную темную пещеру для Маркизы. Но Даша, как радар, снайперски находила способ подобраться, стоило Светлане отвернуться или ослабить бдительность хотя бы на минуту. Светлана несколько раз ловила ее на том, что девочка пыталась приподнять край кофты или просунуть под нее линейку, которую она где-то раздобыла. Маркиза перестала спать. Ее дыхание было частым, поверхностным, глаза, светящиеся в полутьме, не отрывались от щели в решетке, направленной в сторону Даши. Она почти не ела и не пила. Светлана чувствовала вину и бессильную ярость.
Наступил вечер. Солнце село, окрасив небо в багрянец, видимый в окно лишь урывками. Вагон погрузился в полумрак, нарушаемый лишь тусклыми ночниками. Укачивающий ритм колес стал монотонным, усыпляющим. Маркиза, измотанная часами непрерывного стресса, наконец, в полном изнеможении, задремала, свернувшись в своем темном углу под кофтой. Светлана, измученная постоянным напряжением, чувством осады и бессильной злостью, почувствовала нестерпимый позыв. Она терпела с самого утра, боясь оставить Маркизу одну даже на три минуты. Но терпеть дальше было уже физически невозможно.
Она встала, окинула взглядом вагон. Большинство пассажиров спали или дремали. Мать Даши, Ирина, дремала, смартфон безвольно лежал у нее на животе. Сама Даша ворочалась на верхней полке, но казалась относительно спокойной. Сердце Светланы бешено колотилось, как птица в клетке. Она нагнулась к переноске, просунула руку, нащупывая теплый, дышащий комочек.
— Я быстро, Маркизочка, — прошептала она, почти не дыша. — Очень-очень быстро. Минутку. Держись, родная. Я тут.
Она быстро, почти бесшумно пошла по проходу, оборачиваясь буквально через каждые два шага. Каждый шорох, каждый вздох казались ей угрожающими. Дверь туалета захлопнулась с глухим, зловещим стуком. Она сделала все молниеносно, руки ее дрожали, в ушах стучала кровь. "Только бы ничего... Только бы ничего... Маркиза, держись..."
И ее предчувствие, увы, не обмануло.
— Ааааааа!
Когда Светлана, запыхавшаяся, с леденящим страхом в груди, вернулась к своему месту, сердце ее сначала упало в пятки, а потом прыгнуло в горло, перехватывая дыхание. Даша сидела на полу прямо у ее сиденья. Лицо девочки было искажено гримасой боли, злости и... странного, нездорового торжества? Она сжимала левую руку правой. Из-под сжатых пальцев виднелась кровь. Переноска стояла под углом. Дверца была приоткрыта! Темная кофта валялась на полу, скомканная, будто ее сдернули с яростью. Внутри переноски, ощетинившись, прижав уши к голове, дико, непрерывно шипела Маркиза. Ее глаза в полумраке горели зеленоватым, адским огнем безумного страха и ярости.
— Мама! Она меня поцарапала! — взвизгнула Даша, увидев Светлану. Ее крик, пронзительный и истеричный, разорвал ночную тишину вагона как нож.
Мать, как ужаленная, вскочила. Смартфон со звонким стуком упал на пол.
— Что?! Что?! Доченька! Кровь! Господи! — Она ринулась к ребенку, лицо ее исказилось паникой и мгновенной, слепой яростью. — Ты что творишь, тварь?! — с безумными глазами она набросилась на Светлану, забыв на секунду про Дашу. — Не следишь за своим зверьем! Смотри, кровь! Заразу занесет! Шрам на всю жизнь останется!
Вагон мгновенно проснулся. Люди приподнимались, выглядывали из-за перегородок, высовывались с верхних полок, шептались. Светлана стояла, оцепенев, глядя на эту сюрреалистическую картину: истеричную, орущую женщину, ревущую "жертву", перекошенную от страха и ярости морду Маркизы в приоткрытой клетке. Внутри все похолодело, как будто ее окунули в ледяную воду. А потом это безмолвие взорвалось – не пламенем, а сокрушающей, абсолютно холодной волной гнева, накопившегося за все эти часы унижений.
— Заткнитесь! — ее голос, низкий, режущий, металлический, как звук рвущейся стали, перекрыл все, заставив даже Ирину на миг замолкнуть от шока. — Я сколько раз повторила? Сотню раз! Не лезьте! Не трогайте! Она боится! Это ее единственное убежище! — Светлана сделала шаг вперед, не к Ирине, а к Даше, указывая на нее дрожащим, но неумолимым пальцем: — А ваша дочь! Она выжидала! Как лиса у норы! Ждала, когда я отойду хоть на минуту! Сама вытащила переноску отсюда! — она ткнула пальцем в угол у окна, — Сама сдернула покрывало! Сама открыла дверцу и засунула руку в клетку к смертельно испуганному животному! Чего она ожидала? Обнимашек и поцелуев?! Кошка защищалась! Как любое живое существо на ее месте! Вы виноваты!
Тишина повисла гробовая, звенящая, невероятно громкая после криков. Даже Даша замолчала, уставившись на Светлану широко раскрытыми, на этот раз искренне испуганными глазами, забыв про свою руку. Ирина открывала и закрывала рот, словно рыба, выброшенная на берег, но звука не было. Весь вагон замер. Даже плач ребенка вдалеке стих.
— Вы... Вы с ума сошли... — наконец выдавила Ирина, трясясь всем телом, лицо ее было багровым от злости, стыда и беспомощности. — У ребенка кровь...
— Нет, это вы сошли с ума! — парировала Светлана, не снижая тона, но теперь ее голос звучал устрашающее четко. — Я имею полное право защищать свою кошку! А вы вместо того, чтобы учить дочь правилам поведения и элементарному "нельзя", сидели в телефоне! А теперь орете на меня? Лучше ведите ее промывать рану! — и чтобы "наверняка", добавила, — И запомните: если она еще хоть раз подойдет к моему месту, я вызову проводника и напишу заявление на порчу имущества! Понятно?!
Не дожидаясь ответа какого-либо ответа, Светлана резко повернулась. Она бережно, но твердо развернула переноску (Маркиза жалобно, хрипло мяукнула от неожиданности и тряски), пододвинула ее к окну и накрыла кофтой – чтобы не видеть этого внезапно враждебного мира. Руки Светы тряслились мелкой, неконтролируемой дрожью, в глазах стояли слезы – но не жалости, а чистой, выжигающей ярости и полного, опустошающего изнеможения после взрыва. Грудь ныла, словно после удара.
— Все в порядке, Маркизочка, — прошептала она, гладя жесткий пластик клетки сквозь ткань кофты, чувствуя, как внутри бешено дрожит маленькое тельце. — Я с тобой. Я здесь. Больше никому не дам тебя в обиду. Никому. — Она повторяла это как мантру, пытаясь успокоить и кошку, и себя.
Ирина, не в силах ничего возразить под тяжелым взглядом вагона, лишь злобно сверкнула глазами на Светлану. Молча, багровая от бессильной злости и смущения, она схватила Дашу за здоровую руку и потащила к умывальнику в конце вагона. Повисла тягостная, давящая тишина, нарушаемая только навязчивым стуком колес.
Светлана прижалась лбом к холодной, слегка дрожащей стене, в окне мелькали редкие, одинокие огни незнакомых станций. Гнев, дававший ей нечеловеческую силу, уходил, сменяясь мелкой дрожью по всему телу и липким, отвратительным чувством стыда. Стыда не за Маркизу – кошка была абсолютно права, она защищала свою жизнь и свой крошечный мирок. Не только за свой крик – он был выстрадан и необходим. Стыда за саму необходимость этого цирка. За то, что ее границы, ее четкие, многократные, спокойные "нет" топтали, пока она не взорвалась ледяной яростью.
Из-под кофты донеслось тихое, жалобное, хриплое "мяу". Светлана медленно, осторожно приоткрыла край покрывала. В темноте клетки, освещенные лишь отблеском от окна, светились два огромных испуганных глаза, как фонарики в кромешной тьме. Но в них, сквозь остаточный ужас и смятение, читалось хрупкое, едва уловимое: доверие. Только к ней. Только к ее голосу, ее руке.
— Прости, что оставила, — прошептала Светлана, чувствуя ком в горле. Она просунула кончик пальца сквозь решетку. Маркиза осторожно, неуверенно тронула его холодным, влажным носом, а потом легонько потерлась щекой о палец. Это был не просто жест. Это была печать их союза против всего мира.
Внешне скандал затих. Но до прибытия в Адлер оставалось еще долгих, невыносимых двенадцать часов. Двенадцать часов под тяжелыми, осуждающими, любопытными, иногда сочувствующими, но всегда буравящими взглядами. В натянутой, как струна, тишине, которую то и дело рвал шепот: "Вон та самая... с кошкой... ребенка искусала...", "Дитя не ведало, что творит... просто любопытная...", "Хозяйке бы лучше следить... надо всегда быть готовой...", "Истеричка... ну кричать-то зачем было? Объяснила бы нормально...", "А ребенок-то лез, мамка не смотрела... сами виноваты...". Каждое слово, реальное или воображаемое, било по нервам.
Светлана прикрыла глаза. Она купила билет на поезд, а не на представление в балагане. Она хотела просто тихо, с минимальным стрессом для себя и Маркизы, доехать до Адлера, к новому месту работы, к новой жизни, к маленькой квартирке, которую уже мысленно называла их «скворечником». Она гладила решетку переноски сквозь кофту, чувствуя ответное тепло маленького, доверяющего ей существа внутри. Это было единственной нитью, связывающей ее с реальностью.
— Держись, Маркизочка, — шептала она в такт мерному, гипнотическому стуку колес, глядя на мелькающие во тьме огоньки незнакомых станций, полустанков, одиноких домов. — Скоро приедем. Скворечник ждет. Там... — она мысленно представляла запертую дверь, тишину, — там стены наши. Там нас точно оставят в покое.
Источник: Дзен-канал "Психологические Рассказы Аллы Май"
Читайте также:
- Проводница продала моё купе другим пассажирам, сказав, что я не появлюсь
- Продавщица мясного шепнула, почему лучше не брать мясо на рынке по утрам. Теперь прихожу за ним только вечером
- Как я искал попутчика, а нарвался на содержанку - неприятная история одного круиза по Персидскому заливу
Фото: gorodkirov.ru
